Кто-то скажет, что это реформа образования и перестройка госпрограмм поддержки инновационного бизнеса. Да, они крайне нужны, без них правда ничего не получится, но все-таки главные не они. Главное — это осознание обществом, что нам нужен рывок, что мы без него не выживем, что иначе мы отстанем навсегда и другого шанса получить процветающую успешную экономику и сильную не только армией страну у нас не будет. Вот это всеобщее ощущение и есть самое важное.

Нужно создать у нации правильный настрой, правильную эмоцию. Донести до каждого, что никакие программы и меры не дадут нужного результата, если страна не будет в хорошем смысле слова зациклена на технологическом рывке. На том, что нам нужны коммерчески успешные компании, которые могут создавать высокотехнологические продукты, конкурентоспособные на глобальном рынке. У общества — и это сейчас очевидно — нет понимания, что это самое важное, что вообще у нас должно произойти, прежде чем мы начнем строить что-то новое.

Конечно, в России есть конкретные люди, которые это осознают. Но их очень мало, нет критической массы. И совсем мало таких людей в числе тех, кто принимает на самом верху государственные решения. В принципе, если мы хотим зацепиться за этот шанс — начинать надо с этого. Потому что именно эмоциональный настрой вызовет потом автоматически, как следствие, все остальные правильные процессы.

Выгоду от этого должен понимать и хотеть получить буквально каждый. Именно это должно стать, если хотите, национальной идеей, объединяющей нацию вне зависимости от того, сколько в ней красных, белых или зеленых по своим политическим убеждениям. Технологический рывок страны — это качественно другой уровень жизни и другие возможности для каждого, это будущее страны и достойное место в глобальном мире. Это не политическая платформа, нет темы для обсуждения — делать или нет. Точно делать!

Если мы не создадим этого настроя, не сможем эмоционально мобилизовать страну — не будет прорыва, не будет масштабных перемен, не будет того будущего, которого мы хотим и которого достойны. У нас есть собственный опыт. Мы в свое время подняли Целину и построили БАМ, решив задачи национального масштаба, не потому, что это были хорошо просчитанные проекты. Нация отнеслась к ним, как к вызову, эмоциональный подъем зашкаливал — все рвались принять участие. Если ты имел отношение к этим проектам, к тебе относились как к герою. Эти проекты были архиважны для страны, и страна сделала все, чтобы это осознание важности и эмоциональный заряд от того, что мы делаем это, что мы можем, что нам по силам и у нас получается стали в обществе тотальными.

Мы не сможем бросить страну в прорыв, если не зарядим нацию желанием сделать это. Именно на этом сконцентрировались в первую очередь все те страны, о которых я говорил в первой колонке — и Китай, и Южная Корея, и Сингапур, и даже Канада, также решившая в какой-то момент, что ее будущее — это будущее высокотехнологической страны, агрессивно развивающей IT-сектор.

Во всех этих странах значительные усилия государства, масс-медиа были сосредоточены на пропаганде технологического рывка, на формировании образа героя, работающего в высокотехнологической области, который создает новую экономику и новое будущее для всех своих сограждан. Эта работа велась системно на протяжении многих лет. Писались статьи, книги, делались фильмы, сериалы, реклама. Проводились конференции. Эта тема была постоянно на повестке дня на всех уровнях.

Из всех упоминавшихся выше стран ближе всех к нам канадский опыт национального объединения по вопросу будущего страны. В отличие от Китая, Южной Кореи и Сингапура, где объединение шло намного мощнее и проще в силу особенностей менталитета, с Канадой нас объединяет европейский менталитет, высокий уровень развития технологий и образования, подготовленная технологическая база. Что именно сделали канадцы?

Целенаправленная политика перехода к инновационной экономике стартовала в этой стране всего 15 лет назад — в 2001 году. Стратегически ставка была сделана на пропаганду национального научного прорыва. Пиар, в котором были задействованы и госслужащие, и СМИ начал позиционировать Канаду как страну ученых и изобретателей. Он основан на историях успеха канадских инноваторов, начиная с проб и ошибок первого канадского нобелевского лауреата Фредерика Бантинга, давшего миру инсулин. Власти прилагают серьезные усилия к тому, чтобы вся нация знала истории успеха канадских ученых и хайтек-предпринимателей.

Так, любой канадец скажет вам, что Илон Маск приехал из ЮАР учиться именно в Канаду и именно здесь, будучи еще студентом Королевского университета в Кингстоне, начал разрабатывать первое ПО на заказ. То есть это Канада, считают ее жители, дала ему толчок и стала трамплином для всей последующей инновационной деятельности. На самом деле это легенда — когда начался технологический поворот, Маск уже покинул Канаду и перебрался в Пенсильванию, но важно, что в нее в Канаде все верят.

100-миллионный экземпляр канадского смартфона BlackBerry был продан в 2010 году — всего через 9 лет с начала реализации политики инновационного прорыва. Все канадцы знают и гордятся историей рождения в их стране и триумфа этого яркого инновационного продукта. Кстати, несмотря на то, что BlackBerry утратил былые позиции на рынке и сильно уступает по функционалу смартфонам от Apple и Samsung, большинство канадцев продолжают покупать BlackBerry, поддерживая свою компанию. Сам не перестаю этому удивляться.

И, конечно же, канадцы гордятся тем, что в их университетах учится более 200 тыс. иностранных студентов, многие из которых остаются у них жить и работать. Канада за каких-то 15 лет превратилась в ключевого мирового экспортера высшего образования после США и Великобритании. Все это воодушевляет жителей страны, они видят результаты того, как работают принятые решения, как выбранный путь технологического рывка дал Канаде новые источники доходов и сделал каждого канадца богаче.

Привет. Спасибо «Хайтеку» за интригующее предложение выступить в качестве приглашенного редактора. Впервые в подобной роли и тем интереснее.

Говорить же мы будем о том, что беспокоит сегодня любого, кто получает зарплату в рублях и трезво оценивает ее покупательскую ценность — об экономических перспективах. Текущие, прямо скажем, плохие, точнее — очень плохие. У экономики, построенной на экспорте энергоресурсов, в условиях взрывного развития альтернативной энергетики, энергосберегающих технологий и электротранспорта, нет будущего. Спрос на энергоносители будет быстро снижаться, доходы страны — падать. И что самое печальное — времени на то, чтобы совершить маневр и перестроить экономику у нас не осталось. Делать это придется в условиях жесткого дефицита средств и в полном цейтноте.

Такова объективная картина и она есть в голове сегодня уже у каждого здравомыслящего россиянина, включая всех членов правительства. Когда в стране, наконец-то, практически достигнут консенсус по вопросу «где мы», коллективный разум сосредотачивается на вопросе «что делать». Плана действий — понятного, четкого и обоснованного — пока нет.

С того момента, как я впервые начал работать с партнерами из Азии — в первую очередь из Южной Кореи и Китая, — мне всегда было интересно, как им удалось за каких-то 25-30 лет из абсолютно аграрных отсталых стран, где ключевыми отраслями были сельское хозяйство и легкая промышленность, превратиться в промышленных и технологических лидеров. Причем экономический рост этих стран последние годы обгонял мировой локомотив — США. Как?

Как так получилось, что Samsung, производивший, мягко говоря, неконкурентную даже на внутреннем рынке технику, сегодня — ключевой соперник Apple на глобальном рынке и опережает его на многих внутренних рынках? Кто знал 10 лет назад компанию Huawei за пределами Китая? А сегодня это мировой лидер по производству телекоммуникационного оборудования, вытеснивший с рынка Siemens, Ericsson и Motorola. Что должно было произойти, чтобы Китай в 2015 году стал лидером по глобальному производству и продаже электрокаров (а вы думали, это Tesla?) и электробусов, а также крупнейшим покупателем роботов на мировом рынке?

Мне лично очевидно, что если получилось сделать невероятный технологический рывок у Южной Кореи, Китая и крошечного Сингапура, то это не благодаря трижды повторившемуся чуду (на самом деле примеров больше, и мы о них поговорим). Эти страны совершенно не похожи друг на друга, они по-разному шли к своему сегодняшнему статусу, но все они совершили прорыв. А это значит, что прорыв совершенно точно можем совершить и мы.

Тактика была разной, но стратегические решения принимались очень похожие. Нужно просто взять и повторить — заимствовать и адаптировать практику структурной перестройки экономики, несмотря на все наше историческое величие. Времени на эксперименты и поиск своего собственного уникального пути у нас нет.

Я понимаю, что такой подход выглядит несколько унизительным, но у нас плохая наследственность. Мы пока плохо заточены под то, чтобы превращать наши технические и научные достижения в инструменты глобального лидерства. Я не про ядерное оружие и ракеты, а про массовые продукты, за которые нам готовы заплатить миллионы конкретных потребителей, живущих в разных странах.

Наш Владимир Зворыкин придумал телевизор, но почему-то телевидение развивалось успешно не у нас, а на западе. Наш Леонид Куприянович создал в 60-х годах мобильный телефон, но вся мобильная отрасль почему-то у нас сегодня импортная — от инфраструктуры до аппаратов. Лев Термен придумал первые электронные музыкальные инструменты и емкостную сигнализацию, но все автосигнализации на наших машинах импортные. Эти примеры еще раз доказывают, что мы способны генерить инновационные и прорывные идеи. Но можем ли мы довести их до состояния, когда вокруг данной идеи создается отрасль внутри страны, способная драйвить экономику?