Подборка стихотворений о войне от Александры Ильиничны Сусловой к 75 летию Победы
Александра Суслова
Стихотворения в честь Дня Победы
Мой дед, Анохин Михаил Ильич, ушел на фронт в 39 лет, дома остались жена и десять детей, моя мама – старшая из них. Рядовой, ковочный кузнец, дед горел под Сталинградом, получил несколько ранений, контузию, медали. После войны они с бабушкой ещё родили сына-Ваньку, «чтоб было кому присмотреть за страной»
Мой дед
Когда сорок первый пролился в июне
Безудержным ливнем свинца и огня,
Мой дед – Бога в душу и в корень, и сплюнул.
И был он гораздо моложе меня.
Он ловко в портяночки ноги укутал,
Осталась привычка от финской войны,
Пошел в кирзачах, дегтем смазанных круто,
Под гомон детишек, да слезы жены.
Он топал в пехоте на Запад упрямо
И мать поминал, хоть святых выноси.
И смерти в глаза, видно, дерзко и прямо,
Глядел, как могли мужики на Руси.
Отметины ран да медаль «За отвагу»,
И радость победы принес он домой.
Он пил из ковша поднесенную брагу
И мелко контуженной тряс головой.
И лиха хлебнувши по - полной и слишком,
Оно не спешило пройти стороной,
Он после войны народил уж мальчишку,
Чтоб было кому присмотреть за страной.
Коль был бы живой, отмечал бы столетье,
Пусть знает мой внучек, играя в войну,
Прапрадед его по-мужски, в лихолетье
Сумел защитить и семью и страну.
Презрев обагренные кровью медали
Потом ту страну на куски разодрали…
Отец мой, Илья Митрофанович, 20-летним парнем ушёл на войну
и был на фронте старшиной в роте разведки с октября 1941 до конца 1945г.
Ищу в военной хронике отца
Ищу в военной хронике отца
И безуспешно вглядываюсь в лица.
И в гимнастерках выцветших бойцам
Я до земли готова поклониться.
И в серых кадрах старого кино,
Мне кажется, отец идет в атаку.
И где-то в измерении ином
Приказывает ротному остатку.
Над полем облаков багровых тень.
Бегут фашисты, получайте, нате!
Молю я: «Пуля- дура, не задень
Солдатика, похожего на батю»!
Моей маме было 18 лет, она работала на Подольской швейной фабрике и шила солдатикам военную форму, а когда налетали фашистские самолеты, бегала по тревоге с другими работницами фабрики прятаться в соседний лесок, а позже под Воронежем работала в госпитале санитаркой.
Мама девочкой шила бойцам гимнастерки
Мама девочкой шила бойцам гимнастерки
И стирала кровавые кучи бинтов.
Письма с фронта носила и в сумке потертой
Прижилась злая боль похоронных листов.
Голосили по хатам воронежским вдовы,
Сипло женщины выли, надсадно, без слов.
Маме лишь восемнадцать, а горюшка вдоволь,
Дни в надежде и страхе, и ночи без снов.
А отцу – двадцать лет и в зубах самокрутка,
Гимнастёрка внатяжку, медали звенят.
Им до встречи друг с другом лет десять, не шутка.
Им ещё предстояло дождаться меня.
С фотографий военных наивные лица,
Смотрят в наши глаза - продолженье своё,
И атаки отца будут долго мне сниться,
Растревожит в ночи гул тяжелых боёв.
И в печально- торжественный праздник Победы,
Утирая соленые слезы с лица,
Растревожив себя поминальным обедом
Разложу перед внуком медали отца.
Маме моей, Полине, было 18 лет, её первому мужу Аглуилу Идиатулину – Алёше - 28 лет, он погиб в ноябре 1941 года под Москвой. Я не знаю, есть ли у него родственники, поминает ли кто его. Пусть эти строки будут в память о моих родителях и в память об Аглуиле - Алёше.
Все это было до меня
Все это было до меня:
бежала мама по перрону,
«Прощай», - кричала эшелону,
фашистских извергов кляня.
И голос, ноябрем простужен,
летел за Лёшкой, юным мужем,
раздавлен был взрывной волной,
накрыт безумною войной.
Все это было до меня:
отец в настывшие портянки,
укутал ноги, как в жестянки,
и в бой ушел на склоне дня.
Еще не знал, как мне он нужен:
он не был ни отцом, ни мужем,
а просто взводным в двадцать лет,
чуть- чуть солдат, чуть- чуть поэт.
Все это было до меня:
отец мой с выправкой нештатской,
девчонке, но вдове солдатской
дарил ромашки у плетня.
Они, обделены войною,
мечтали встретиться со мною,
и в ленинградской стороне
рожденье подарили мне.
И память их живет во мне:
опять бегу я по перрону,
кричу осипло эшелону:
«Остановитесь, вы в огне».
До боли натирают ноги
портянок складки. И в тревоге…
спешу стереть остатки сна.
Я тоже той войной больна.
Послевоенное
У отца были жёлтые пальцы и чёрный мундштук,
Именной портсигар, что резинкой держал папиросы.
А у мамы на добром лице конопушек сто штук,
И вокруг головы золотились пушистые косы.
У отца – сапоги и потерты давно галифе,
И кисет фронтовой на завязке с крупчаткой – махоркой.
Батя в стружках волнистых, от бражки слегка подшофе,
А в тазу на столе мамин хворост топорщится горкой.
Допоздна вечерами у нас патефон дребезжит,
Тонкий голос выводит про город далекий Самару.
И вокруг бражной фляжки отец возбужденно кружит,
Мама в фартуке белом для хлеба заводит опару.
Папка плакал во сне иногда и осипло кричал,
И грозил рассчитаться за Мишку фашистам проклятым.
Утром мама шептала: «Да снова он друга спасал,
Днём он с нами, ребята, а ночью на фронте ‒ солдатом».
…На газетный квадратик отец насыпает махру,
Завернул, послюнявил, замял, прикурил самокрутку.
На столе в ритме марша капустный рождается хруст,
Щи кипят…Память детства опять заскулит не на шутку.
И война та осколком застряла во мне,
И отца до сих пор я спасаю во сне.
Вот и снова весна, в свежей зелени май
Вот и снова весна, в свежей зелени май.
По команде души мы идем к обелиску.
Снова губы дрожат, как ты их не сжимай,
Громко сердце стучит возле горла, так близко.
Отодвинем заботы обычные в тень,
Чтоб в военные снимки неспешно вглядеться.
В день девятого мая – родительский день –
Мы солдатские песни поем с болью в сердце.
И не громко поем, чтоб не смять тишины,
Так, как пели отцы про «родные березы».
Не молоденьким детям солдат той войны
Омывают морщины солёные слезы.
Пусть живут эти песни великой страны
Про землянку, катюшу и синий платочек,
Чтоб у внуков солдат той победной войны
Тоже сердце сжималось от раненых строчек.
Слово «победа»
9 Мая – сердечная боль,
Уже ветеранов так мало осталось.
А слово «победа» звучит, как пароль.
И детям солдат, как награда, досталось.
П-в: А звездам цвести на могильных холмах,
Пока без команды идём к обелискам.
И дети солдат, покоривших рейхстаг,
В поклоне глубоком склоняются низко.
Пускай духовые оркестры гремят,
«Прощанье славянки» очистит нам души.
Но в майском цветенье сердца защемят
О тех, кто оркестр не успели дослушать.
П-в: А звездам цвести на могильных крестах,
Пока без команды идём к обелискам.
И внуки солдат, покоривших рейхстаг,
В поклоне глубоком склоняются низко.
Как много еще неизвестных солдат,
По-братски лежат с безымянной судьбою.
И ждут столько лет, молчаливо, когда
Вернут имена им, что стерты войною.
П-в: А звездам цвести на могильных холмах,
Пока без команды идём к обелискам.
Пусть правнуки тех, покоривших рейхстаг,
В поклоне глубоком склоняются низко.
Пусть радует утро сияньем зари,
Звенят над планетой весёлые песни.
И людям земли новый день сотворит
Надежды на мир в голубом поднебесье.
Жаль, что человечество не использует полученный военный опыт во благо: до сих пор на планете где-то воюют, гибнут молодые люди, плачут матери.
Война
Живет война – от слова «вой» – смертельный крик,
Протяжный стон, ревущий бой, звериный рык,
Зовущий хрип, прощальный мат и скрип зубов,
И чей-то всхлип, и автомат, и стук гробов.
Ползет война – бесславный спор, бессильный миг,
Мужской позор, стрельба в упор и в тело штык,
Сиротский взгляд, и вдовий плач, и мрак могил,
Неужто это всё Господь благословил?
Взирает Бог на груды тел с седых небес:
Кто человек – вершитель дел, коварный бес?
Зачем ему душа дана и сильный разум?
Лишь для того, чтобы война и боль? Маразм!
И на планете нет ни дня – смертельный крик,
Протяжный стон и шквал огня, звериный рык,
Зовущий хрип, прощальный мат и скрип зубов,
И чей-то всхлип, и автомат, и стук гробов.
